— А про что говорить надо? — поинтересовался дворник.

— Про жильцов из семнадцатой квартиры.

— А что жильцы — жильцы как жильцы, третий год квартируют.

— Сейчас они где?

— Известно где — дома спят.

— Все?

— С вечера все были.

— Собирайся, со мной пойдешь!

— Куда это?

— Туда — в семнадцатую квартиру.

— Не-а, — упрямо мотнул головой дворник. — Ослобони, барин. Мое дело двор мести, лед колоть, а это уволь. Не пойду я.

— Пойдешь! — уверенно заявил Мишель, доставая из кармана и треща барабаном здоровенного револьвера.

— Ну раз надо-ть — пойду, — согласился дворник, опасливо косясь на оружие и снимая с гвоздя какое-то тряпье. — А бумага у тебя имеется?

— Какая бумага? — сделал вид, что не понял, о чем идет речь, Мишель.

— Известно какая — с вензелями.

Дворник был не дурак, хотя и пытался им казаться. Он не раз и не два участвовал в процедурах ареста в качестве понятого и закон разумел.

— Ты про санкцию, что ли?

— Ну...

— Есть, все есть! — заверил дворника Мишель, похлопав себя по пустому карману.

Хотя никаких бумаг у него при себе, конечно, не было. Нынче, когда в стране все так стремительно перевернулось, когда пьяные толпы громят полицейские участки и убивают городовых, не то что санкцию, а самую плевую бумажку выхлопотать — ноги до самых колен изотрешь, и все одно — без толку. Потому как все понимают, что то, что написано пером, никаким топором из листа не вырубишь. Сегодня ты по недогляду или недомыслию чего-нибудь подмахнешь, а завтра тебя за это в кандалы и в Сибирь пешим ходом!

Была бы санкция или было бы другое, то, прежнее время, разве бы он стал перед дворником распинаться! А так — приходится. Дворник ему нужен был, лишь чтобы жильцы отворили дверь, потому что, коли того не будет, ни в жизнь не откроют. Не высаживать же ее одному. Да и не высадить.