Где-то там, за воротами, долго гремел засов, прежде чем калитка открылась. Да не во всю ширь, а щелочкой. Дворник-татарин высунул всклокоченную спросонья голову, выглянул на улицу, огляделся по сторонам.

Никого. Улица пустынна, только возле ворот торчит, переступая с ноги на ногу, господин в калошах и темном дождевике.

— Ну давай открывай, что ли! — сказал Мишель.

Дворник сунулся обратно, приоткрывая калитку шире.

— Ты давно служишь? — спросил, без спроса шагнув в дворницкую, Мишель.

— Да уж давненько, — туманно ответил татарин.

— Жильцов всех знаешь?

— Какие знать...

— А тех, что из семнадцатой квартиры?

— Как не знать, — вновь повторил он. — Каждый день вижу...

Зрачки дворника метались в узких прорезях глазниц, как потревоженные мыши в подполе. Юлил дворник. Раньше бы все и с порога с превеликим удовольствием выложил. А теперь опасается, надеется в сторонке остаться.

— Ты мне тут не верти! — припугнул его, погрозив пальцем, Мишель, нажимая на интонации. — Я тебя живо обратно в твою Бугульму спроважу.

Дворник сделал вид, что испугался. Хотя — не испугался. Чего ему пугаться — может, и лучше в Бугульму-то! Порядку в Москве не стало, вон и жалованья уже, почитай, месяц не платили. Раньше подзагулявшие жильцы, которым он ночью ворота отворял, кто пятак, кто гривенник за труды совал, а нынче и спасибо иной раз сказать забывали.

Не Бугульмы он испугался и не полицейского жетона — грозного вида господина в дождевике. А ну как возьмет тот, осерчает, да и пальнет в него из револьвер-та. За дворника с него сильно не спросят, дворник — он не человек...

— Ну, чего молчишь-то? — вновь прикрикнул Мишель.